Последние новости
В помощь готовящимся ко Св. Крещению
Если вы решили покреститься или крестить ребенка, вам сюда,
Проблемы кладбища в Пушкинских Горах
Раздел сайта посвящен решению проблем содержания кладбища в Пушкинских Горах.
 
Популярное
 
Христос Воскресе!
 
Ин. 1: 1-17. В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово. Сей бе искони к Богу: вся Тем быша и без Него ничтоже бысть, еже бысть. В том живот бе, и живот бе Свет человеком: и Свет во тме светит, и тма его не объят. Бысть человек послан от Бога, имя ему Иоанн. Сей прииде, да свидетельствует о Свете, да вси веру имут Ему. Не бе той Свет, но да свидетельствует о Свете. Бе Свет истинный, иже просвещает всякого человека грядущаго в мир. В мире бе, и мир Тем бысть, и мир Его не позна. Во своя прииде, и свои Его не прияша. Елицы же прияша Его, даде им область чадом Божиим бытии, верующим во имя Его. Иже не от похоти плотския, ни от похоти мужеския, но от Бога родишася. И Слово плоть бысть и вселися в ны, и видехом славу Его, славу яко Единороднаго от Отца, исполнь благодати и истины. Иоанн свидетельствует о Нем и воззва, глаголя: Сей бе, Егоже рех, иже по мне Грядый, предо мною бысть, яко первее мене бе. И исполнение Его мы все прияхом, и благодать воз благодать. Яко Закон Моисеом дан бысть, благодать же и истина Иисус Христом бысть. Прочтите, что означают эти слова, читаемые в Пасху в храмах. Толкование блж. Феофилакта Болгарского.
Православный календарь

На главную ‹ Жития Святых

Священномученик Василий (Соколов), протоиерей

Священномученики Василий (Соколов), Христофор (Надеждин) и Александр (Заозерский), преподобномученик Макарий (Телегин) и мученик Сергий (Тихомиров)

Священномученик Василий родился 24 июля 1868 года в селе Старая Слобода Александровского уезда Владимирской губернии в семье диакона Александра Соколова. В 1882 году Василий окончил Переславское духовное училище, в 1888-м – Вифанскую Духовную семинарию и был назначен учителем церковноприходской Закубежской школы в Александровском уезде, которая вскоре, благодаря его усилиям, стала одной из образцовых в епархии, с обширной библиотекой для внеклассного чтения.

16 декабря 1890 года Василий Александрович был рукоположен во священника к Христорождественской церкви села Пустое Рождество Переславского уезда Владимирской губернии. Во все время служения в селе – с 1891-го по 1906 год – отец Василий был заведующим и законоучителем церковноприходской школы.

«Хорошо жилось батюшке отцу Василию, священнику села Пустого Владимирской епархии, так хорошо жилось, что лучше и быть не надо. Первое дело, благословил его Господь счастливым супружеством, – писал он в опубликованных им в журнале «Странник» воспоминаниях уже после того, как со смертью супруги-помощницы жизнь его резко изменилась. – Второе же дело, благословил Бог отца Василия служебными успехами и материальным достатком. Немного послужил во иереях отец Василий в своем маленьком приходе, но многого достиг он. Довольные прихожане говорили: “И нет-то лучше нашего батюшки – что проповеди скажет, что порядки ведет, да по всему!” Храм Божий при неусыпных заботах священника содержался всегда в подобающем благолепии и беспрерывно поновлялся и благоукрашался.

Не обидел Господь счастливых супругов и потомством. За двенадцать лет супружества они имели шестерых детей. Детки росли здоровые, хорошие, радуя и утешая своих родителей, души в них не чаявших. Понятно, что много и забот, и хлопот задавали дети батюшке с матушкой, но последние не унывали и не роптали на свою долю. Подбодряя один другого в трудах, они не щадили ни сил, ни здоровья, лишь бы дети были во всех отношениях довольны и исправны.

Быстро и незаметно, как вода в широкой многоводной реке, текла их жизнь по заведенной колее житейской суеты, тревог и забот, в постоянной смене радостей и печалей. Сознавал отец Василий, что не может так гладко жизнь идти. Сказано: “В мире скорбны будете”, – и недаром, конечно, сказано. Не миновать скорбей, как спокойному морю не миновать бури. Опасна и страшна буря после долгого благоприятного затишья. Тяжки и скорби для непривычных к ним, особенно после долгой безмятежно-счастливой жизни. “Хоть бы крест какой послал нам Господь на испытание, – втайне молился батюшка, – не очень бы тяжелый, а чтобы не забывались мы, помнили о земном уделе человеческом”.

Осень двенадцатого года священнослужения отца Василия выдалась весьма благоприятная, но в доме отца Василия все были настроены далеко не на веселый лад. Слезы стояли у всех в глазах. Дело в том, что сам домохозяин заболел тифом – такой болезнью, с которой шутки плохи. Конечно, это в доме хорошо понимали, тем более что и местный врач не скрывал серьезности положения больного. Расчеты на организм отца Василия были сомнительны. Потому и обратились все с сердечной мольбой к Господу, да воздвигнет силою Своею больного со смертного одра. Молились прихожане о своем болящем отце духовном, искренне прося избавления от смертной опасности: ярко сказалась окрепшая уже привязанность пасомых к своему душепастырю. Молились крепко родственники отца Василия, сочувствуя всем сердцем трудному его положению и положению его семьи и внутренне содрогаясь при мысли о печальном конце болезни. Молились дети-малыши, выстроившись перед божницей и усердно кланяясь в землю.

Но тяжелее всех пришлось матушке Иларии. Не жалость, а ужас какой-то охватил и сжал ее сердце, как тисками. Нет и слез, и молитва не идет на ум, не находит она ни в чем облегчения, успокоения.

– Господи, да что же это будет с нами, – в отчаянии говорила матушка отцу Василию. – Хоть бы маленько пожалел ты меня и детей. Смотри-ка, ведь мы как мухи осенние бродим по дому.

– Что же я поделаю, – отвечал батюшка. – Видно, того стоим, того заслужили, чтобы страдать. Может, и умереть придется; не скрою: мне очень трудно.

– Зачем же ты думаешь о смерти? Ты думай о жизни, – попробовала вдохновить матушка мужа. – Кто же растить, кормить детей будет? Что я одна с ними поделаю?!

– А ты погоди еще сокрушаться раньше времени. Вот умру, так наплачешься, нагорюешься. Кому-нибудь да надо начало делать, не сговоришься умереть в один час. А жить-то как без меня? Проживешь, Бог даст: станешь просвирней здесь, ну и прокормишься.

– Бог с тобой, что ты это говоришь.

Больше и духу не хватило разговаривать с больным у матушки. Не вышла, а выбежала она от больного и залилась горючими, неутешными слезами.

Но вдруг среди самого плача матушку осенила какая-то мысль, точно пришло ей на ум верное средство помочь беде своей. Она направилась к божнице, склонилась там на колени пред образами и стала горячо-горячо молиться. Не обыкновенными, заученными молитвами молилась она, но сама слагала свою скорбную молитву, как умела.

“Господи, подними же его, – говорила она, – даруй ему исцеление. Знаю, что я не стою Твоей милости, не заслужила ее. Помоги мне по милосердию Своему, по человеколюбию. Ты, Господи, видишь мою беспомощность, знаешь лучше меня горе мое и нужду мою. Не оставь меня горькой вдовой, а детей сиротами. Что с ними буду делать я? Куда денусь, чем пропитаю и как устрою? Неужели для того Ты дал нам детей, чтобы они век свой плакались на нищету и попрекали нас, родителей? Сохрани же для блага их жизнь отца-кормильца. И если уж нужно по правосудию Твоему кого-нибудь из нас взять отсюда, то возьми меня. Возьми меня за него, Господи! И я умру с радостью, умру спокойная, что не без хлеба, не без призора остались дети мои. Матерь Божия, Святая Заступница! Принеси за меня Свою Матернюю молитву к Сыну Своему, чтобы внял Он гласу моления моего!”

Глубокие воздыхания, прерываемые несдерживаемыми рыданиями, дошли до слуха больного.

– Что ты там делаешь? – спросил он.

– Молюсь, – отвечала матушка. – Одно, видишь сам, осталось – молиться. Не на кого надеяться больше, а Бог все может. Я, знаешь ли, что просила у Господа? – чтобы уж лучше мне умереть, чем тебе. Ведь, не правда ли, так лучше будет?

– Напрасно ты об этом просила. Сказано: не искушай. И просила, да не получишь, если не изволит Господь: Он и без нас хорошо видит и знает, что сделать с нами и что нужно нам.

– Я вот потому и просила, – возражала матушка, – что ведь, без сомнения, для детей будет лучше тебе остаться, а мне умереть. Не так ли?

– Не так, не так, – нетерпеливо заговорил батюшка. – Оставь и думать об этом. Что мне, что тебе умирать – одинаково плохо и не время. Но это по-нашему, а по-Божьи это, может быть, и есть самое лучшее для нас и для наших детей.

Господу Богу угодно было внять неотступному молению о болящем иерее Василии. Благополучно миновал кризис болезни, и с начала октября ясно обнаружился поворот на выздоровление. Силы восстанавливались, больной быстро поправлялся. Матушка Илария ног не чуяла под собой от охвативших ее радостных чувств по случаю избавления от грозившей опасности. “Не выздоровел, а воскрес мой отец Василий, – весело хвалилась она всем, – не знаю, как и Бога благодарить за это”. Снова водворился в доме прежний порядок.

Прошел год, и опять наступила осень. Но какою противоположностью была она предыдущей! У отца Василия заболела не на шутку жена его, матушка Илария, заболела как-то неожиданно, сперва не шибко, а там и совсем слегла. Больная больна была телом, но духом бодра и этой бодростью вселяла в окружающих надежду, что скоро поправится и поднимется. Но надежды все не сбывались. Наоборот, болезненные приступы стали тяжелее. Матушка причастилась и просила мужа пособоровать ее...
После соборования больная почувствовала себя значительно лучше, к общему удовольствию всех. На другой день после соборования прибыл врач из уездного города, приглашенный отцом Василием на консультацию с местным врачом. Справедливость требовала сказать настоящий диагноз болезни без всяких прикрас. “У вашей жены, батюшка, мы с товарищем нашли болезнь печени, все другие, ревматические явления происходят от этой главной болезни. Лечить ее мы, признаться вам, затрудняемся. Так мы решили предложить вам немедленно поехать в московскую клинику для совета с более сведущими медиками”.

В клинике, куда приехал отец Василий, его встретили сочувственно и благожелательно. Пошли торопливые расспросы, осмотры, выслушивания. Пришел и профессор, посмотрел, послушал, покачал головой и сказал священнику, отведя его в сторону:

– Тяжкое заболевание, батюшка, у вашей жены, может быть, рак, может, и другое что, но только едва ли излечимое. Думается, напрасно вы и ее, и себя мучили приездом сюда. Впрочем, духом-то не падайте. Мы еще поглядим. Дай Бог, если бы иначе оказалось.

Прав был профессор в своих догадках. Совет клинических докторов констатировал рак печени у больной, о чем на третий день и было объявлено отцу Василию.

– Ничем мы не можем помочь вашей супруге, примиритесь со своим положением. Рак неизлечим, оперировать в печени нельзя. Исход один – смерть.

Помолившись у московских святынь в Успенском и Покровском соборах, в часовнях Иверской и Пантелеимоновской, отец Василий тронулся в обратный путь.

“Да будет воля Твоя, Господи, да будет воля Твоя!” – мысленно твердил батюшка, со страданием смотря на любимую жену, которая лежала перед ним как прекрасный, но увядший, побитый осенним морозом цветок. “Только не лиши меня, Господи, Своей последней милости и помощи – довезти ее живою домой, избавь от терзания видеть умирающей в дороге”.

И Господь, богатый милостью, сотворил по прошению отца Василия. Без особых приключений, даже без больших трудностей добрался он домой в свое село.

Праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Торжественно справляется служба Божия в храме села Пустого при множестве молящихся. И видят, и слышат прихожане, что больно невесел их батюшка, отец духовный, глубокой печалью омрачено его лицо, дрожит, замирает, прерывается то и дело его обычно звучный голос, и поневоле все настраиваются на непраздничный лад. Помолившись, все разошлись по домам. Только отец Василий долго еще не выходил из храма в тот день. В молитве перед Божиим престолом он искал утешения своему смятенному сердцу. В молитве к Богу искал он утоления своим горестям, которые теснили душу. Он сознавал, что только тем и можно облегчить свое тяжелое иго – искренно, усердно молиться и с детскою доверчивостью предать себя всеблагой воле Божией, помощи и заступлению святых угодников. Все земные доступные средства к отвращению нависшей беды были исчерпаны. Горькое вдовство для себя и тяжелое сиротство для детей предстояло в самом, очевидно, близком будущем.

На другой день Покрова к отцу Василию приехали тесть с тещею, приехала и сестра его.

– Да, – рассуждали у постели больной ее родители, – видимое дело, что развязка близка. Нечему жить. Вся высохла, куда что девалось, только что дышит, и то еле-еле. И отчего этот рак у нее завязался, странное дело. Разве уж не от прошлогоднего ли ее горевания во время вашей болезни он привязался к ней?

– Все может быть, конечно, – отвечал отец Василий. – Это я и сам хорошо помню, каких мучений стоила ей моя болезнь. Чего уж? Молилась Господу, чтобы взял ее к Себе за меня. Ведь только крайнее отчаяние, руководимое самоотверженной любовью, могло подвинуть на такую молитву и просьбу. И что удивительно: то было 2 октября, в нынешний, значит, день. Неужели же Господь и судит быть по ее прошению и возьмет ее к Себе? Тогда все станет понятно: это перст Божий, это она умолила и за меня свою жизнь положила.

Вечером в тот же день не стало матушки Иларии: отошла с миром ко Господу. Лишился отец Василий горячо любимой жены, семья – заботливой матери, родные – радушной, ласковой хозяйки, а прихожане – услужливой, приветливой матушки. Потеря была велика равно для всех.

Много народа собрало погребение матушки Иларии, несмотря на то, что день был будний. Всем непритворно жаль было, что так рано угасла столь нужная жизнь, жаль было оставшихся детей-сирот, из которых половина не понимала значения понесенной утраты, жаль было и батюшку отца Василия, овдовевшего в такие еще молодые годы, жаль было разрушения всего семейного счастья и благополучия этого дома, на который многие указывали как на достойный подражания пример»[1].

Спустя четыре года после смерти супруги отец Василий поступил в Московскую Духовную академию и окончил ее в 1910 году со степенью кандидата богословия, которую получил за работу «Леонтий Византийский (его жизнь и литературные труды)». В своем отзыве на работу отца Василия ректор академии епископ Феодор (Поздеевский) писал: «Автор сделал своим сочинением ценный вклад в церковно-историческую науку и проявил громадную научную работоспособность, так что хочется от души пожелать ему не бросать научных занятий, хочется, чтобы он попал в обстановку, благоприятную для его ученых работ или, по крайней мере, для того, чтобы означенное сочинение вышло в свет в виде магистерской диссертации»[2].

29 июля 1910 года Совет Московской Духовной академии под председательством епископа Феодора принял решение просить Святейший Синод о разрешении оставить отца Василия Соколова при академии третьим сверхштатным профессорским стипендиатом. 28 сентября Святейший Синод отклонил ходатайство Совета из-за «крайней ограниченности в настоящее время средств духовно-учебного капитала»[3].

26 ноября того же года распоряжением епархиального начальства отец Василий был определен в Николо-Явленскую церковь на Арбате. С 9 августа 1911 года он состоял членом Совета Братства святителя Николая при Николо-Явленском храме, с 1 ноября 1912 года – помощником благочинного Пречистенского сорока 1-го отделения, с 1 октября 1913 года – законоучителем Николо-Явленской церковноприходской школы и частной женской гимназии Ломоносовой. 6 мая 1916 года отец Василий был награжден наперсным крестом. Его дочери, Нина и Антонина, стали его ближайшими помощницами, разделяя с отцом педагогические труды в Николо-Явленской церковноприходской школе, где они были учителями[4].

7 мая 1915 года указом Святейшего Синода отец Василий был назначен редактором одного из отделов журнала «Московские церковные ведомости». Перемены коснулись тогда всей редакционной коллегии журнала. Новая редакция видела свои задачи в том, чтобы создать условия для придания журналу «жизненно-практического направления и, в частности… к расширению отдела по описанию событий и явлений церковно-епархиальной жизни»[5].

«Пред обновленной уже редакцией, – писал отец Василий в своем обращении к духовенству Московской епархии, – стоит важная и серьезная задача о действительном обновлении самого издания. Однако выполнить сразу всю намеченную программу преобразования нет никакой возможности по той простой причине, что редакция не располагает для этого в надлежащей мере ни материальными средствами, ни интеллектуальными силами. Возможно лишь постепенное приближение к заданной цели. И скорость такого приближения будет зависеть главным образом от того отклика, какой найдет настоящий призыв редакции ко всему епархиальному духовенству...

Мы обращаемся с самой настойчивой просьбой к нашим собратиям во Христе – пастырям Церкви Московской и всем вообще нашим читателям переменить индифферентное отношение к своему родному органу епархиальной мысли и жизни на заботливое и участливое... Хотелось бы слышать откровенное заявление о том, что может служить к поднятию нашего издания на подобающую ему высоту... Хотелось бы иметь побольше корреспондентов во всех местах нашей епархии, которые периодически доставляли бы в редакцию сведения о выдающихся фактах местной религиозно-церковной жизни... Весьма желательно было бы вообще расширить круг наших сотрудников по изданию привлечением в него лиц и столичных и провинциальных, которые обеспечили бы для журнала постоянный приток интересного литературного материала»[6].

Второй год продолжалась тяжелая Мировая война, события которой многих верующих людей призывали задуматься глубже о смысле личного и национального бытия, потому что война, как всякое испытание, давала и новый опыт народам воюющих сторон. Размышляя о жизни русского народа после ожидаемой победы, потому что тогда еще не мыслилось поражение в войне, отец Василий в канун 1916 года писал: «С окончанием войны мы, несомненно, выходим на путь независимого, самобытного устроения и развития жизни, на путь осуществления своих национальных начал, на путь своей православной славянской культуры.

Трудно... представить себе, чего потребует от каждого из нас и от всего народа успешное выполнение этих поставленных задач. Но думается, что несомненным залогом такого осуществления может служить только одно – действительное обновление нашей жизни. И мы весьма счастливы тем сознанием, что дорога к этому обновлению до некоторой степени уже проторена за это время войны. Война указала нам на необходимость укрепления религиозно-нравственных основ жизни и поведения, ибо без них и сильные, и хорошо вооруженные руки оказываются бессильными и бесполезными в борьбе с врагами. Война подчеркнула для нас обязательность честной, безусловно трезвой и неослабно трудовой жизни, ибо без таковой невозможно никакое состязание в мировой борьбе за существование. Война дала нам хороший урок о преимущественной важности образования и просвещения, о предпочтении всего своего и родного всему чуждому, иноземному, иноверному. Мы положили благое начало действительному проведению в жизнь многих из этих уроков войны. И в результате среди нас народилось некоторое культурное движение именно в сторону истинного прогресса… Нам нужно спешить и спешить с действительным обновлением своей жизни... При этом едва ли мы ошибемся, если скажем, что самая главная роль в деле этого обновления народной жизни должна принадлежать пастырям Церкви, народным учителям и родителям семейств. Пастыри, учителя и родители не только стоят при дверях человеческой души, но имеют и свободный доступ во внутренняя ея. Для них поэтому, и прежде всего для них, открывается счастливая возможность благодетельного воздействия на вверенные им души. Се ныне время благоприятно для их культурного делания! Да не меркнут же их светильники в этой облегающей нас тьме, да не ослабевают их руки в предстоящей культурной работе! Обновляясь сами в своей личной жизни, пусть износят они из сокровищниц сердца своего в окружающую их среду благие призывы к всестороннему улучшению и обновлению жизни нашей»[7].

Не сбылись надежды лучших русских людей на победу, неумолимым оказался ход истории, приведший Россию к поражению и порабощению ее одним из самых враждебных человеку учений – воинствующим безбожием и богоборчеством. Принятие частью российского общества европейских начал и законов как основы государственного устроения неумолимо привело к принятию и всех крайностей этих законов – тирании и безбожию. После Октябрьского переворота и переезда большевистского правительства во главе с Лениным в Москву начались аресты и расстрелы всех неугодных новому правительству лиц. По окончании к 1922 году гражданской войны и беспощадного ограбления народа, наступил голод, которым большевики воспользовались, чтобы уничтожить Церковь. 2 января 1922 года Президиум ВЦИК принял постановление «о ликвидации церковного имущества»[8].

6 февраля 1922 года Патриарх Тихон обратился с посланием к верующим об оказании помощи в связи с бедственным положением голодающего населения. 26 февраля ВЦИК опубликовал постановление об изъятии церковных ценностей, в котором намечалось «в месячный срок... изъять из церковных имуществ... все драгоценные предметы из золота, серебра и камней...»[9].

28 февраля Патриарх Тихон обратился к верующим с посланием, в котором писал, что «ВЦИК для оказания помощи голодающим постановил изъять из храмов все драгоценные церковные вещи, в том числе и священные сосуды, и прочие богослужебные церковные предметы.

С точки зрения Церкви, подобный акт является актом святотатства, и мы священным нашим долгом почли выяснить взгляд Церкви на этот акт, а также оповестить о сем верных чад наших»[10].

В марте 1922 года началось насильственное изъятие ценностей из храмов по всей стране. 4 апреля 1922 года члены комиссии по изъятию церковных ценностей пришли в храм Николы Явленного; отец Василий просил их не изымать предметов, необходимых для богослужения, отсутствие которых создаст трудности при причащении, но ему в этом категорически было отказано. Чувство горечи и скорби налегло на сердце священника. И на праздник Благовещения он сказал проповедь, касающуюся не только содержания праздника, но и недавних событий, чтобы хоть как-то утешить прихожан.

Присутствовавший в храме осведомитель не расслышал все слова проповеди и записал ее так, как счел нужным, и отец Василий на основании его донесения был арестован. Всего было арестовано и привлечено к суду пятьдесят четыре человека и в их числе священники Христофор Надеждин и Александр Заозерский, иеромонах Макарий (Телегин) и мирянин Сергей Тихомиров.

С 26 апреля по 8 мая в зале Политехнического музея проходил суд Московского Революционного трибунала. Обвиняемые держались мужественно и с достоинством. Многократно судьи пытались их соблазнить облегчением участи в обмен на показания против других, но безуспешно.

На третий день процесса, 28 апреля, был допрошен протоиерей Василий Соколов.

– Признаете ли вы себя виновным? – спросил его председатель суда.

– Я признаю, что в день Благовещения я произнес проповедь, но не в том духе, в каком мне это приписывается.

– Вы читали воззвание?

– Нет, я произнес проповедь.

– Может быть, вы дадите объяснения по этому поводу?

– Я прошу выслушать мою проповедь, потому что здесь обвинением учтены только отдельные фразы и выражения, совершенно упускающие из виду самое содержание проповеди. Когда я собрался произнести проповедь в день Благовещения, то меня перед обедней спрашивали, о чем я буду говорить, и я ответил, что буду говорить о христианской радости, потому что Благовещение является для нас главным образом праздником радости. Мне задали вопрос: «Но почему же вы не будете говорить об изъятии ценностей?» Я ответил, что изъятие уже прошло и не надо поэтому затрагивать этот вопрос. Когда я вышел на церковный амвон и стал говорить проповедь, я начал говорить о радости, что причиной такой радости является праздник Благовещения... так как с этого дня началось наше спасение. Мне хотелось возбудить эту радость в моих слушателях, но, наблюдая собравшихся, я убеждался в том, что на их лицах нет отпечатка этой радости. Вот я и счел нужным переменить тему моей проповеди... на такую, которая в данный момент является наиболее желательной... Что, может быть, наша скорбь является следствием изъятия церковных ценностей? – Это не должно служить причиной нашей скорби. Я говорил, что нам не нужно скорбеть об этих ценностях, тем более что эти ценности пойдут на помощь голодающим. Нужно еще больше радоваться этому, потому что через это будет утолен голод умирающих людей... На этих ризах, которые украшали наши иконы, покоятся заботы и труды многих миллионов людей, которые из года в год вносили в церковь свои гроши... Мы отдаем из нашего храма священные сосуды, которых было четыре. Нам оставили один, и, конечно, для потребностей нашего храма этого недостаточно. И мы хотели просить комиссию дать нам еще один из сосудов, но, к сожалению, наши старания успеха не имели: наше предложение переменить эти сосуды на вещи домашние из золота и серебра – было отклонено.

Я знаю, что для вас это прискорбно, что мы лишились священных сосудов, но мы не должны предаваться этой скорби безгранично, мы должны знать, что священные сосуды все-таки принесут ту пользу, которую они должны принести, в смысле помощи голодающим. Вы печалитесь, и конечно же не без основания, что эти священные сосуды могут быть превращены в деньги или какие-нибудь изделия... Конечно, это равнодушно не может перенести наше христианское сердце. Мы можем смело надеяться, что Бог, Который является нашим хранителем, если эти священные вещи пойдут на цели недостойные, воздаст тем, кто это совершил. Мы знаем это из исторического факта, некогда имевшего место в истории иудеев. Когда иудеи попали в плен в Вавилон, их святыни были недостойно употреблены, за что вавилоняне были наказаны. Затем я сказал прихожанам, что... ничего не было осквернено из того, что мы считаем святым... Но самая главная радость – это то, что самая главная икона Николая Чудотворца осталась неприкосновенной; это самое радостное сообщение в наш радостный праздник. Вот те мысли, которые я проводил в своей проповеди. Мне незачем было проводить мысли о том, что власть поступает не совсем законно, отбирая ценности, так как факт изъятия ценностей уже совершился, моя задача – примирить слушателей с этим фактом, избегнуть той горечи, которая была после случившегося, – вот мое понимание настоящей проповеди.

В своем последнем слове протоиерей Василий сказал: «Проповедь, которая привела меня сюда, на скамью подсудимых, не заключала в себе ничего преступного, она была проповедью чисто религиозной... Я говорил свою проповедь к водворению мира и успокоению в душах моих слушателей и думаю, что достиг этого... В моей проповеди есть одно место, которое в особенности подало повод обвинителю нападать на меня. Это место из псалма 136-го. Обвинение хотело из этого места сделать вывод, что я клонил свою проповедь к дискредитированию советской власти... Может быть, тут сыграло роковую роль слово “окаянная”, которое малограмотный человек мог истолковать и сам объяснить в совершенно ложном смысле. “Окаянный”... значит несчастный, и никакой мысли о проклятии и ругательстве даже быть не может, христиане... себя охотно называют окаянными, и в песнях церковных оно очень часто слышится, никто из нас не обижается...

Я не хотел бы утруждать внимание Революционного трибунала изложением той деятельности моей, которая указала бы на мое отношение к вопросу о голодающих. Достаточно взойти на Арбат и спросить любого обывателя, что такое “Милосердный самарянин”, и там скажут вам, что это есть Братство, руководимое мною, которое свою благотворительность раскинуло не только по Арбату, но довело ее до вокзала, до тюрем, где сидят заключенные. Мне об этом говорить не хотелось бы: благотворение – дело интимное, и мы, пастыри, проповедуем делать это без шума. Итак, я еще раз и с полной искренностью свидетельствую перед Революционным трибуналом, что я не сделал никакого вреда или зла моей проповедью ни моим слушателям, ни тем более советской власти»[11].
……………………………………….
«Жития новомучеников и исповедников Российских ХХ века.
Составленные игуменом Дамаскиным (Орловским). Май».
Тверь. 2007. С. 76-122

Подробнее можно прочесть на сайте РЕГИОНАЛЬНОГО ОБЩЕСТВЕННОГО ФОНДА ПАМЯТИ МУЧЕНИКОВ И ИСПОВЕДНИКОВ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ

 ←  Священномученик Христофор (Надеждин), священник

Преподобномученик Макарий (Телегин), иеромонах  → 


 
Опросы
Вы за возвращение исторического названия Святые Горы Пушкинским Горам

RU-CENTER. Регистрация доменов. Хостинг RU-CENTER. Регистрация доменов. Хостинг

 
 
 
 
0.4094